Загрузка...

Цитата

"Ум не есть высшая в нас способность. Его должность полицейская.  Он может только привести в порядок и расставить по местам то, что у нас уже есть… Разум есть несравненно высшая способность, но она  приобретается не иначе, как победой над страстями" (Н.В. Гоголь)

Рекомендуем

Филфак Библиотека Первоисточники Л. Крутикова. Ах, эта самая Русь (обзор творчества И.А. Бунина, повести "Деревня" и "Суходол")



Л. Крутикова. Ах, эта самая Русь (обзор творчества И.А. Бунина, повести "Деревня" и "Суходол")

Собранные в настоящем издании рассказы и повести Бунина - малая, но важная, корневая часть его литературного наследия. В них - русская земля и русская деревня, русская природа и русские люди той средней полосы России, что была человеческой и писа­тельской колыбелью будущего художника, его «начальная лю­бовь».

Родился Иван Алексеевич Бунин 10(22) октября 1870 года в Во­ронеже, в обедневшей дворянской семье, окончил всего 4 класса Елецкой гимназии, а детские и юношеские годы вплоть до 19 лет провел в деревенской глуши Елецкого уезда Орловской губернии на хуторе Бутырки, а затем в деревне Озерки, в разорившемся име­нии Каменка. Там, в мелкопоместных усадьбах, «в глубочайшей полевой тишине» и в полустепных просторах, среди богатейшего чер­нозема и бедных крестьянских изб, впитывала душа подростка кра­соту и печаль России, трагические загадки русской истории и на­ционального характера. В детстве и юности столкнулся Бунин с теми социально-психологическими сложностями русского повсе­дневного быта, русских нравов и русских характеров, которые он за­тем осмыслял и разгадывал в своих книгах - «Деревне» и «Суходо­ле», многочисленных рассказах и стихах, в «Жизни Арсеньева».

 

«Меня всегда волновали земля и народ»,- замечал впослед­ствии Бунин. Он неизменно возвращался в родные края, жил в деревне и тогда, когда стал знаменитым писателем. Оказавшись после Октябрьской революции в эмиграции, живя во Франции, он до последних дней (умер Бунин в 1953 году) духовно возвращался на Родину-в книгах, в думах, гневным осуждением фашистских орд, ворвавшихся в Россию, неколебимой уверенностью в духовной силе и красоте русского человека.

Детские и юношеские впечатления создают основу писатель­ской личности. Но какой огромный труд, сколько мук и усилий ду­ха, страданий, сомнений и радостей ума и сердца надо было пере­жить, сколько потребно было узнать и увидеть в мире, чтобы затерянную в деревенской или провинциальной глуши жизнь рус­ского человека вывести на просторы истории и вселенной, связать, по словам Горького, «с общечеловеческим на земле».

 

Я человек: как бог, я обречен

Познать тоску всех стран и всех времен.

 

Интерес ко всем векам и странам заставил художника исколе­сить почти весь мир. Он изъездил всю Европу, путешествовал по странам Ближнего Востока, бывал в Турции, в Греции, в Египте, Сирии, Палестине, на окраинах Сахары, на Цейлоне, в Индии... Русская деревня и сторожевые курганы Дикого поля, места, где би­лись' полки Игоревы, комфортабельные европейские отели, новей­шая техника океанских кораблей и пирамиды Хеопса, развалины Баальбека, стихия тропиков и океана, жизнь русских крестьян, цей­лонских рикшей, американского миллионера-все вбирала его ред­кая память, послушная зову призвания.

Не было, пожалуй, другого писателя, который бы столь род­ственно, столь близко воспринимал и вмещал в своем сознании да­лекую древность и современность, Россию, Запад и Восток.

Дворянин по происхождению, разночинец по образу жизни, по­эт по дарованию, аналитик по складу ума, неутомимый путеше­ственник, Бунин совмещал, казалось бы, несовместимые грани ми­ровосприятия: возвышенно-поэтический строй души и аналитически-трезвое видение мира, напряженный интерес к современной России и к прошлому, к странам древних цивилизаций, неустанные поиски смысла жизни и религиозное смирение перед ее до конца непознаваемой сутью.

Современник Л. Толстого, Чехова и Горького, Н. Рериха и Рахманинова, страстный и даже пристрастный свидетель бурных революционных событий в России, Бунин нередко спорил с исто­рией, с веком, с современниками. Он отвергал революционное пересоздание жизни, отвергал любое насилие, хотя сам понимал и предугадывал и неизбежность преобразования мира, и неизбеж­ность, даже праведность народного восстания против жестокой не­справедливости, беспощадности и безнравственности власть иму­щих.

Глубина и масштабность бунинских произведений о русской деревне откроется лишь тем читателям, которые за блестяще выпи­санными картинами, нередко беспощадно жестокими, почувствуют болевой накал философских и социально-нравственных исканий ху­дожника, высоту его устремлений, немеркнущую силу его очищаю­щего и возвышающего слова.

Преемственность поколений, наследие веков, тема памяти, воспоминаний, корневых связей человека с прошлым-историческим, культурным, природным-всегда занимали Бунина. Впервые эти проблемы зазвучали в путевом очерке-поэме «Святые горы» («На Донце»). Герой-рассказчик включен в поток бытия, породнен с при­родой и вековой историей. А рядом с ним - три крестьянина, три различных характера, три разных отношения к миру...

Уже тогда, в начале литературной деятельности, мучили пи­сателя вопросы о смысле бытия, о тягостной, запутанной, зачастую бесплодной жизни русских людей - крестьян, разоряющихся дворян, либеральной и народнической интеллигенции, его тревожили траги­ческие судьбы рано погибших писателей - Николая и Глеба Успенских, Левитова, Гаршина, Надсона, Щедрина. «Страшные за­гадки русской души уже волновали, возбуждали мое внимание», вспоминал позднее Бунин.

Но не сразу обрел писатель свой подход, свой взгляд на Рос­сию, деревню, русский характер. Первые рассказы были традиционны, в них звучали боль и сострадание к униженным, го­лодным, бесправным и таким добродушно-покорным, безро­потным, как крестьяне, собравшиеся «на край света». Философски углублен, поэтически одухотворен, но еще идилличен крестьянин в рассказах «Сосны» и «Мелитон».

В двух руслах развивалась художественная мысль Бунина в первом десятилетии XX века, в период революции и реакции. В эти годы мужал его талант, обострялось социально-гражданское мышление. Он вглядывался в исторически сложившиеся устои Рос­сии, искал причины их распада, пытался уловить ход истории. Вме­сте с тем его не меньше влекли проблемы нравственные, эстетиче­ские, то, что помогало бы человеку обрести и сохранить духовное богатство веков. Он поэтизирует «прекрасное и вечное», «любовь и радость бытия», красоту и неповторимость отдельного мгнове­ния как в природе, так и в человеческой душе. Проблемы злободневно-социальные вставали в сознании Бунина вровень с проблема­ми историческими, философскими, этическими.

Писатель чутко улавливал атмосферу, настроения времени: ожидание народом перемен, рост озлобления и недовольства, запу­стение русской земли, которая, оказываясь предметом купли-продажи, была лишена подлинного, рачительного хозяина («Сны», «Золотое дно»). Бунин внимательно следил за всем, что происходи­ло в стране. Всеобщая забастовка, царский манифест, баррикады, восстания, бесчинства черносотенцев и погромщиков, меняющиеся настроения в деревне и в столицах...

Увиденное и пережитое поначалу сказалось в поэзии, в публицистически-страстных стихах. Он славит дерзновенных героев, взятых из мифологии или истории. «Умерший в рабский век - бес­смертием венчается в свободном» («Джордано Бруно»).

Стихотворение «Пустошь» (1907) - первая попытка осмыслить революцию и реакцию в свете русской истории, неизжитого наследия крепостничества. Бунин впервые сливает воедино ход истории, судьбу народа и личности. Великое и подлое, время «зверств, расстрелов,пыток, казней» предстает как трагедия миллионов,  трагедия нации в целом. Бунин начинает трезво судить о России, народе и человеке. Он не щадил и самого себя. От имени лириче­ского героя звучат бичующие слова: «Я, чье чело отмечено навеки клеймом раба, невольника, холопа...»

Как всякий великий художник, Бунин имел право сказать о се­бе: «писатель носит Родину в душе». В его натуре, в его личности бушевали (и с какой силой!) светлые и темные стихии националь­ного характера. Беды и трагедии народные, русские он переживал как свои собственные: «Если бы я... эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я... страдал так беспрерывно, так люто?»

Только чувствуя великую боль и даже вину, личную ответ­ственность за все происходящее в стране, мучительное желание по­мочь народу, можно было написать такие книги, как «Деревня» и «Суходол», книги-потрясения, книги, зовущие к пробуждению гражданского и человеческого самосознания, книги гневные и скорбные одновременно, книги пророческие, предостерегающие, заставляющие думать о самом главном.

«Деревня», пожалуй, единственное произведение, которое Бу­нин писал торопливо, нервозно, чуть ли не исступленно. Писал да­же по ночам, доходя до обмороков. События революции и реак­ции, судьбы России и народа, загадки русской истории и национального характера будоражили мысль художника, требо­вали ответа. «Ах, эта самая Русь и ее история! Как это не погово­рили мы с Вами вплотную обо всем этом! Горько жалею», - писал Бунин Горькому в 1909 году, в пору работы над повестью.

Ни одна из его книг не писалась с таким болевым ощущением, с таким гражданским накалом, с такой силой неперебродивших, неотстоявшихся мыслей и чувств. Вопросы, резко, по-чаадаевски, по­ставленные в книге, были обращены не только к общественности, но и к самому себе. Их будет обдумывать и распутывать писатель долгие годы, до конца дней своих.

В «Деревне» все раскалено, порой тенденциозно, все бьет чита­теля по душе, повествование нередко перенасыщено жестокими, беспощадными подробностями. Иного читателя может оттолкнуть такая суровость, такое нагнетение безотрадных картин русской жизни. И не случайно «Деревня» и при своем появлении, и в наши дни вызывала и вызывает споры, разноречивые толкования и даже упреки автору то в барски-дворянском отношении к мужику, в не­знании народа, то в неверном изображении деревни, в идеализации патриархального долготерпения, то в историческом пессимизме, фатализме и прочих грехах. Порой даже те, кто хвалил «Деревню» за ее правдивость, силу словесного искусства, не понимали ее глу­бинной сути. С горечью писал Бунин Горькому после первых от­кликов критики: «И хвалы и хулы показались так бездарны и пло­ски, что хоть плачь... за всю мою жизнь не владел я буквально ничем, кроме чемодана»,- добавлял он, сетуя на нелепые измышле­ния критиков о его поместьях.

«Деревня» необычна по жанру, по стилю, по проблематике, по охвату и сцеплению сцен, событий, главных и эпизодических персо­нажей. Она требует от читателя не просто внимательного чтения, но большой культуры, сосредоточенности ума и души, способности мыслить о России, ее прошлом, настоящем и будущем, о связи бы­товой повседневности, «частной» жизни с событиями масштабны­ми, социально-историческими.

Бунин пытался как можно шире, «всеохватнее» обозреть рус­скую жизнь. Место и время непосредственного действия повести - Дурновка и уездный город в годы революции и реакции (1904-1907)-постоянно раздвигаются. Другие деревни, города, усадьбы, станции, полустанки... слухи, споры, разговоры в тракти­рах, лавках, поездах, на базарах, постоялых дворах, на сходках, на праздниках... Мы узнаем, что свершается на Руси-столичной, де­ревенской, уездной. Злободневная современность (русско-японская война, революция, конституция, земельная реформа, реакция) соот­носится с прошлым-близким и далеким-временами крепостного права, Киевской Русью Владимира и Ярослава и даже временами первобытно-языческими. А судьба братьев Красовых, Тихона и Кузьмы, других жителей Дурновки (Серого, Дениса, Молодой, Иванушки) дополняется, выверяется настроением и поведением многочисленных эпизодических лиц (их в книге более 100)-таких, например, как Балашкин, Сухоносый, крестьянин в трактире Авдеича, Аким и караульщики барского сада, спящие в холод на сы­рой соломе, хохлы, искусанные бешеным волком, сторож, стран­ник, учитель, бунтовщики, каратели. Обилие персонажей являло собой ту разноликую многомиллионную Русь, о судьбе которой шла речь в книге.

При этом события, факты, лица были отобраны и освещены писателем так, что затронутыми оказывались чуть ли не все сферы и проблемы человеческого существования: будни и история, фило­софия и политика, экономика и нравственность, религия и культу­ра, быт и психология, семья и хозяйство, образование и право.

Эта слитность значительных событий времени, всего уклада русской жизни и вековечных проблем с историей, с поведением и умонастроением народа делала «Деревню» эпохальным произве­дением.

Короткий зачин повести - своеобразная родословная братьев Красовых прадеда которых «затравил борзыми барин Дурново»,- вводит нас в стремительный бег времени. Потомки недавних кре­постных выходят на арену истории. Тихон Красов становится хозяином дурновского имения, а Кузьма - правдоискателем и даже «сочинителем». Коренные сдвиги в судьбе России зависят ныне от уклада народной жизни, от поведения и самосознания миллионов. Но подготовлен ли народ к исторической самодеятельности? «Раб­ство отменили всего сорок пять лет назад, что ж и взыскивать с этого народа? - думает Кузьма.-Да, но кто виноват в этом? Сам же народ!»

Мысль о неизжитом наследии рабства и об ответственности народа за свою судьбу, мучительные думы о беде и вине народной, о трагически кризисном состоянии русской жизни пронизывают всю книгу. Криком боли прорываются они в споре Балашкина и Кузьмы. Перечисляя злодеяния правящих кругов, по-своему по­вторяя мартиролог русской литературы, когда-то составленный Герценом: «Пушкина убили, Лермонтова убили, Писарева утопи­ли, Рылеева удавили... Достоевского к расстрелу таскали, Гоголя с ума свели... А Шевченко? А Полежаев?» Балашкин яростно во­прошает: «Скажешь, правительство виновато? Да ведь по холопу и барин, по Сеньке и шапка. Ох, да есть ли еще такая сторона в мире, такой народ, будь он трижды проклят?» «Величайший на­род, а не «такой»... возражает Кузьма.-Ведь писатели-то эти-де­ти этого самого народа». Спор ничем не кончается. Бунин далек от поспешных и односторонних выводов. Он вовлекает читателя в круг нелегко разрешимых проблем и противоречий. Он прогоняет нас буквально сквозь строй социальной и бытовой нескладицы, по­чти неправдоподобной нищеты и отсталости. Но все картины бес­правия, невежества, первобытно скудного быта пронизаны такой щемящей авторской болью, таким состраданием к замученному на­роду и таким мужеством и бесстрашием аналитической мысли, ка­кие бывают лишь у мудрого врача, решившегося на мучительно спа­сительную операцию тяжело больного. Не осуждение и обличение водили пером Бунина, а желание трезво взглянуть на народ и Рос­сию, бесстрашно разобраться в запуганности народной жизни, в невероятной сложности характеров и мировосприятия миллио­нов. «Деревня» была началом «целого ряда произведений, резко рисовавших русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые и темные, но почти всегда трагические основы», - замечал писатель.

Бытовая повседневность, уклад русской жизни и «основы ду­ши», психология, настроение, скрытые мотивы поведения людей, их отношение к миру, к самим себе -вот что подвергает присталь­ному исследованию художник.

Тихон и Кузьма - центральные фигуры. Незаурядные, сильные, во многом разные натуры. Различны их пути-хозяина-торгаша и самоучки-правдоискателя. Но судьбы их родственны и даже типичны. Оба с великими тяготами пробивались в люди, не получив ни наследства, ни образования, ни навыков, ни семейных тради­ций. Но оба и надорвались. Итоги прожитой жизни плачевны у обоих

Осмысление их печального опыта становится ведущим моти­вом книги. Оно привносит животворное, одухотворяющее начало. Оно полезно для последующих поколений. Недаром Бунин подроб­но изображает Красовых в момент их кризисного состояния, тогда, когда пробудилось их самосознание, когда они стали способны к самоанализу, к воспоминаниям, к безжалостному подведению итогов, к резким суждениям о себе и окружающем мире, к сопоста­влению своих деяний и устремлений с общенародной жизнью. Их резкие наблюдения, их мысли и чувства придают книге накален­ность и масштабность, выводят героев из замкнутого существова­ния на просторы общерусского бытия.

«Чудной мы народ! Пестрая душа! То чистая собака человек, то грустит, жалкует, нежничает, сам над собою плачет...»; «Господи боже, что за край! Чернозем на полтора аршина, да какой! А пяти лег не проходит без голода. Город на всю Россию славен хлебной торговлей, ест же этот хлеб досыта сто человек во всем городе...»; «Эх, и нищета же кругом! Дотла разорились мужики, трынки не осталось в оскудевших усадьбишках, раскиданных по уезду... Хозя­ина бы сюда, хозяина!» так временами озлобленно думает Тихон Ильич.

Еще резче, острее мыслит и чувствует Кузьма. «Обдумывая свою жизнь, он и казнил себя и оправдывал. Что ж, его история- история всех русских самоучек. Он родился в стране, имеющей бо­лее ста миллионов безграмотных. Он рос в Черной Слободе, где еще до сих нор насмерть убивают в кулачных боях, среди великой дикости и глубочайшего невежества». «У, анафемы, до чего затоп­тали, забили народ!»... «Русь, Русь!.. Ах, пустоболты, пропасти на вас нету! Вот это будет почище «депутат хотел реку отравить»... Да, но с кого и взыскивать-то? Несчастный народ, прежде всего- несчастный!..»

Однако издерганные, недовольные, Тихон и Кузьма, оглядывая и оценивая пройденную жизнь, часто впадают в крайности, запуты­ваются в обвинениях и самооправданиях. Их думы, их споры, их вывода о себе, о народе, о России нередко истеричны, крикливы, односторонни. Их нельзя целиком отождествлять с авторским взглядом на мир. Но в их резких, ожесточенных наблюдениях есть, несомненно, болевая, тревожащая часть правды. Авторское созна­ние вбирает боль и тоску героев, но и возвышается над ними, постигая суть их трагедии, открывая их силу и слабость, светлые и темные корни их бытия.

Двойная система освещения - осуждения и оправдания - пре­обладает в изображении героев и всей народной жизни у Бунина, но не исчерпывает его. Аналитическое, исследовательское начало всегда господствует в искусстве Бунина над проповеднически-итоговым. Он ищет истоки, всматривается в запутанно-многословные причины народных бед и трагедий. Зависимость человека от быта, от окружения и от собственной души, от своих настроений, верова­ний, устремлений-не в ней ли таится разгадка?

Быт, уклад и «основы души» - центральные, неразрывные про­блемы повести. Они взаимозависимы, взаимопроникаемы. Быт не­отделим от психологии, душа от быта ... Здесь просматриваются ве­ковые запутанные узлы поведения и характеров россиян.

Огромное количество бытовых сцен, деталей и подробностей не случайно в «Деревне», они не имеют самодовлеющего значения. Они исполнены большого социально-философского и психологиче­ского смысла. Криво проложенный мостик, кондуктор в шинели с оторванным хлястиком, в галошах, забрызганных грязью при яс­ном солнечном дне, городской охотник в болотных сапогах, хотя никаких болот поблизости не было, грязь вокруг богатого двора, заплеванный пол в трактире Авдеича, изъеденный молью салоп, которым дорожит Сухоносый, недостроенная кирпичная изба Серо­го, мальчишка, кричащий о всеобщей забастовке и торгующий старыми газетами, так как новые городовой отобрал, затхлый пруд, где моется голый мужик, а стадо коров отправляет свои нужды, свадьба Дениса и Молодой... Еще сотни таких деталей и эпизодов. Каждый из них мог бы разрастись в рассказ или по­весть. Для Бунина это все явления одного плана. За ними встают и вековая отсталость и долготерпение народа, небрежение русского человека к себе, к хозяйству, быту, мечтательность и непрактич­ность, неумение соразмерить свои стремления, желания, способно­сти с реальными возможностями, неумение выбрать дело по силам. А в результате-неустойчивость настроения, капризность, недо­вольство буднями, обыденным, озлобление, неумение додумать свои мысли или даже доспорить, выслушать, понять собеседника.

Сам писатель придавал огромное значение образу Серого - са­мого нищего мужика Дурновки. В его отношении к жизни, хозяй­ству, избе, людям, в трагически-анекдотическом поведении откры­вались Бунину какие-то роковые недостатки русских людей, общенациональные противоречия. Не случайно братья Красовы по­стоянно возвращаются мыслью к судьбе Серого, а Кузьма даже сравнивает себя с ним: «Ах, ведь и он, подобно Серому, нищ, сла­боволен, всю жизнь ждал каких-то счастливых дней для работы».

Нерасчетливость, непрестанное ожидание чего-то лучшего в жиз­ни, своеобразная сказочная мечта о молочных реках и кисельных берегах подчеркнуты в поведении других героев и даже в массовых сценах. «Гуляет народ...-Надеется...-На что?-Известно, на что... На домового!» Позднее Бунин скажет о Сером: «сидит на лавке в тем­ной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то «настоящая» работа,-сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность - вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сде­лает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!» В невоспитанности, в невыработанности русского харак­тера и в неустроенности, страшной отсталости быта видел Бунин самую большую беду России.

«Есть два типа в народе, - замечал Бунин. - В одном преобла­дает Русь, в другом-Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как го­ворили в старину. Народ сам сказал про себя: «Из нас, как из дре­вами дубина, и икона»,- в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев».

Высоко ценя Эртеля как писателя и человека, много добивше­гося путем самовоспитания и приобщения к высотам культуры, Бу­нин разделял его суждения о России: «Русскому народу и его ин­теллигенции, прежде всяких попыток осуществления «царства божия», предстоит еще создать почву для такого царства, словом и делом водворить сознательный и твердо поставленный куль­турный быт».

«Деревня» сильна прежде всего предостерегающим словом пи­сателя. Он уверен: жизнь народа и России нуждается в ради­кальных изменениях. Но многомиллионные массы, казалось ему, еще мало подготовлены к гражданской активности, к разумному устроению своей судьбы. Бунин видел и с беспощадным мужеством свидетельствовал, какую бездну преград еще предстоит одолеть русскому народу: не только экономических, бытовых, социальных и политических, но и нравственных, психологических - в способах мышления и чувств, в нравах и верованиях, привычках и побужде­ниях.

Сразу глубоко понял и высоко оценил «Деревню» Горький: «...так глубоко, так исторически деревню никто не брал... Дорог мне этот скромно скрытый, заглушенный стон о родной землеv до­рога благородная скорбь, мучительный страх за нее-и все это-но­во. Так еще не писали». Значение бунинской книги Горький видел в том, что она заставила «разбитое и расшатанное русское обще­ство серьезно задуматься уже не о мужике, не о народе, а над строгим вопросом быть или не быть России?», заставила «мыслить именно обо всей стране, мыслить исторически»1.

После жгуче-современной «Деревни» Бунин почти сразу стал писать «Суходол» - книгу об ушедших временах крепостного права, о жизни, оскудении и вырождении мелкопоместных.

В новой книге нет «густоты», перенасыщенности, нервозности «Деревни». Повествование в «Суходоле» более спокойно, уравнове­шено, поэтично. Суровая правда не лишала ее открытого лиризма, поэзии родного края. Прообразом Суходола послужило родовое имение Каменка, а в нравах и судьбах Хрущевых угадываются факты из истории предков Бунина.

Вглядываясь в прошлое, писатель стремился понять, почему так быстро исчезло, разорилось и выродилось целое сословие мел­копоместных дворян. Дело было не только в экономике, в отмене крепостного права. Бунин ищет корни более глубокие, его все больше и больше занимает национальная психология, «русская душа».

Размышления о суходольской душе, «над которой так безмер­но велика власть воспоминаний, власть степи, косного ее быта... древней семейственности», возникают в первой главе и, варьируясь, проходят через всю книгу, образуя философскую основу повество­вания.

Мотив удивления, тайны, странностей, которые предстоит раз­гадать, главенствует в повести. С первых же строк («В Наталье всегда поражала нас ее привязанность к Суходолу») автор вводит в сферу необычного, сложного, странного. Странной кажется при­вязанность Натальи, тети Тони и даже Аркадия Петровича, отца молодых Хрущевых, к Суходолу, к родовой разоренной усадьбе, где столько горя видели они. Странными были и взаимоотношения людей в Суходоле: дед был убит незаконным сыном своим, от не­счастной любви сошла с ума тетя Тоня, нелепо погиб Петр Петро­вич. Странными, непонятными были характеры людей, совмещав­шие в себе и доброту, беззаботность, мечтательность, и жесто­кость, своеволие, капризность, и смирение, долготерпение, покор­ность.

Русский характер... Основы души и поведения человека... Трудные, до сих пор до конца не познанные тайны человеческой психики затронул Бунин в «Суходоле». Потому, видимо, и волнует нас повесть сегодня, что не только о суходольцах, а об истоках и основах национального характера, о человеческих страстях вооб­ще размышлял писатель.

Тоном повествования, богатством интонаций и даже сменой голосов (рассказ ведется то от автора-рассказчика, то от Натальи, то от молодых господ) настраивал писатель на многосложное вос­приятие суходольской жизни-аналитически-трезвое и поэтически- трепетное, взволнованное. В «Суходоле» легко, непринужденно подхватываются и развиваются разные темы, а глубина постиже­ния их во многом зависит от соразмышления и соучастия читателя, к которому обращены и недоуменные риторические вопросы, и раз­вернутые лирические отступления, и сложный ряд ассоциаций, деталей-лейтмотивов, образов-обобщений. Каждая из десяти глав имеет свой сюжет, свои ведущие и побочные мотивы, свою тональ­ность, ритм, образный строй, даже лексику.

Дыханием вековой старины пронизаны первые три главы, образующие эмоционально-философское вступление к суходоль­ской летописи. Сказочно-древняя Русь с ее преданьями, поверьями, песнями. В них-вся история и душа народа, ибо все другое, со­деянное им, исчезало бесследно: выращиваемый хлеб съедался вы­копанные пруды высыхали, жилища не раз сгорали дотла. А где царят легенды, песни, сказки, непознанные силы природы-там не­редко возникают романтические, экзальтированные чувства.

Суходол как символ русского бытия и дворовая Наталья, взра­щенная поэзией и дикостью суходольской,- два вершинных образа, в которых сказалось сложное представление Бунина о России и русском характере. Суходольская жизнь полна ужасов и дикости. Но есть в ней и другое - поэзия, красота, беззаботность, старина, очарование степных просторов, их запахов, красок, звуков. Храни­тельница многих преданий и талантливая сказительница, Наталья пополняет характеры женщин, воспетых русской литературой. Од­нако Бунин и здесь вносит свои коррективы, изображая Наталью «во всей ее прекрасной и жалкой душе». Воспринимая мир и лю­бовь по сказочно-романтическим и религиозно-первобытным кано­нам, Наталья все силы своей богатой натуры растрачивает впу­стую, наполняет жизнь призрачными, выдуманными чувствами, добровольно принимает роль великомученицы.

Особенно поражают взаимоотношения Натальи и тети Тони, Натальи и циника Юшки. Невольно думаешь: до каких немыс­лимых границ могли доходить безропотная покорность одних и на­глая требовательность других!

Своеобразной кульминацией повести становится восьмая гла­ва, где появляется целый ряд колдунов, юродивых, божьих угодни­ков, странников, бродяг - многоликих представителей древней и по­лудикой Руси. Все они, как и суходольцы, «играли роли» -одни, действительно используя силу заговоров, заклинаний, примет и причитаний, глубоко веруя в целебность первобытного волхвования, другие, своекорыстные, притворялись блаженными и святыми, используя слепую веру окружающих в угоду своей праздности и пени. Среди них выделяется Юшка, бездельник, циник, охаль­ник, символически зловещая фигура тех деспотически-своевольных сил, которые расчетливо пользуются радушием, жалостью, добро­той и безграничным терпением наивных простолюдинов.

Дворянин по происхождению, влюбленный в поэзию дворян­ской старины, Бунин безжалостно разрушал поэтические легенды о дворянских усадьбах, о старой, патриархальной, будто бы домо­витой Руси. «Мы знаем дворян Тургенева, Толстого,-говорил пи­сатель. По ним нельзя судить о русском дворянстве в массе, так как и Тургенев и Толстой изображают верхний слой, редкие оазисы культуры». Суходольские дворяне - совсем иные. Семейная хроника Хрущевых свидетельствовала, что ни порядка, ни домовитости, ни подлинного хозяина не было в Суходоле. «У господ было в харак­тере то же, что у холопов: или властвовать, или бояться». Изнутри рушились крепостнические устои. «По-новому жить предстояло и господам, а они и по-старому-то не умели».

«Веси, грады выхожу, Русь обдумаю, выгляжу», «Не прошла еще древняя Русь» - такими эпиграфами открывал Бунин два сбор­ника рассказов, созданных после «Деревни» и «Суходола». Его по-прежнему волновали думы о России, о народе, о русском характе­ре. Сознанию и творчеству писателя был созвучен «один из последних заветов Гл. Успенского: «Смотрите на мужика... Все-та­ки надо... Надо смотреть на мужика».

Хорошо знавший реальную деревенскую жизнь, Бунин бук­вально приходил в ярость от надуманного, недостоверного изобра­жения народа, от головного, книжного сочинительства. Негодова­ние писателя прорывалось в письмах, газетных интервью, пу­бличных выступлениях. «А ведь теперь,- писал он в 1915 году,- де­ла стали еще хуже: литература наша изовралась невероятно, критика пала донельзя, провал между народом и городом образо­вался огромный, о дворянах теперешний городской интеллигент знает уже только по книжкам, о мужиках-по извозчикам и дворни­кам, о солдатах-только одно: «так что, ваше благородие», гово­рить с народом он не умеет, изобразители сусальной Руси, сидя за старыми книжками и сочиняя какой-то никогда не бывалый, утри­рованно-русский и потому необыкновенно противный и неудобо­читаемый язык, врут ему не судом, вкусы его все понижа­ются».

Бунин отвергал как старонароднические, так и неонароднические умозрительные пророчества: «Все эти разговоры о каком-то самобытном пути, по которому Россия пойдет в отличие от европейского Запада, все эти разговоры об исконных мужицких началах и о том, что мужичок скажет какое-то свое последнее мудрое сло­во-в то время, когда мир тяжело нести вперед по пути развития техники,- все это чепуха, которая тормозит дело».

Рассказы Бунина, как и его повести, отличались острой поле­мичностью, беспощадной правдивостью и-главное-глубиной про­никновения в сокровенные тайны национального бытия.

Казалось бы, писатель повествует о давно известном, даже привычном: обыкновенные крестьяне, будничные дела и заботы, встречи, разговоры, воспоминания, скудный быт, нищета, неспра­ведливость, жестокость одних и долготерпеливость, покорность, незлобивость других.

Однако незамысловатую жизнь крестьян Бунин изображал как бытийно значительную, таящую загадки общерусские, психологиче­ские, философские. Готовя к изданию сборник «Иоанн Рыдалец», Бунин писал в 1913 году: «Будут в этой книге и иного рода рас­сказы-любовные, «дворянские» и даже, если хотите, «философ­ские». Но мужик опять будет на первом месте - или, вернее, не му­жик в узком смысле этого слова, а душа мужицкая-русская, славянская».

Мало найдется книг в литературе, где бы обычная крестьян­ская жизнь была возведена до высокого философского и общезна­чимого смысла. Чуткие современники именно так воспринимали рассказы Бунина. «Иоанн-рыдалец, как это просто, прекрасно, правдиво рассказано Вами, - говорил Горький.- Это вы, это я, это все мы, вся русская литература рыдает денно и нощно, оплакивая злодеяния своих иванов грозных, не помнящих себя в гневе, не знающих удержу своей силе. Вот мне бы хоть один такой рассказец написать, чтобы всю Русь задеть за сердце»2. Однако до сих пор «крестьянские» рассказы писателя воспринимаются поверхностно. Их еще слишком привязывают к прошлому, к прошедшей «злобе дня». Меж тем в них, как во всяком большом искусстве, нет по­следнего итога, в них-глуби и дали времен. Они открыты будуще­му, обращены к близким и дальним поколениям.

Русский крестьянин и русская нация в массе своей предстают в рассказах Бунина как богатая, но невозделанная почва. На ней появляются сильные побеги, но, не получая необходимой культур­ной подкормки, вырастают дичками или погибают, не успев расцвесть.

Таковы многие бунинские персонажи-колоритные, яркие, своеобычные, мечущиеся в поисках смысла жизни и применения своих недюжинных сил: богатырь Захар Воробьев, вся душа которого, «и насмешливая и наивная, полна была жажды подвига», 6eскорыстная Анисья, способная к великой самоотверженной любви, и ее талантливый, но непутевый сын Егор («Веселый двор»), трудо­любивый Авдей Забота («Забота») или Зотов, «брянский мужик», необыкновенно талантливый самородок, прошедший путь от маль­чишки на побегушках при купеческом амбаре в Москве до высокой правительственной службы и торговых занятий на Цейлоне («Со­отечественник»). О них можно сказать словами из письма Бунина по поводу его летних странствий 1914 года: «...опять всем нутром своим ощутил я эту самую Русь... опять сильно чувствовал, как огромна, дика, пустынна, сложна и хороша она».

Бунин умел в незамысловатой судьбе, эпизоде, даже разговоре открыть мгновенное и вечное, прекрасное и трагическое, злое и доб­рое, высокое и низкое. Один или несколько дней из жизни кресть­янина раскрывали не только сложность егo судьбы, характера, мы­шления, но и взаимосвязь, взаимозависимость человека и окру­жающего мира - природного, социального, бытового, историческо­го. В таком широком плане даны Захар Воробьев и Аверкий, Авдей Забота и лирник Родион, коновал Липат и Зотов.

Вслед за Чеховым Бунин обновлял жанр рассказа, он упрощал событийный сюжет, лишал рассказы внешней занимательности. Рассказы Бунина раздвинуты во времени и пространстве. Они вме­щают большое количество эпизодических лиц, конкретных деталей. Ассоциативное сопоставление их углубляет рассказ, вносит допол­нительные смысловые оттенки, которые придают частному факту, событию или состоянию широкий общезначимый интерес. В центре рассказа-не только судьба героя, но и общее состояние жизни, многосоставность, многоплановость бытия.

Как, например, духовно приподнят, опоэтизирован мужик в рассказе «Худая трава». Умирающий Аверкий вспоминает про­житую жизнь, пытается осмыслить ее, но не находит для того нужных слов и понятий. Бунин своим искусством заставляет ощу­тить его человеческую глубину, трудность и праведность его суще­ствования. Мы видим, сколько мук, тревог и горя пережил Авер­кий, не растеряв при этом доброты, смирения, душевной красоты, ощущения высокого смысла бытия. Недаром сам Бунин сказал о рассказе - «мужицкий Иван Ильич». Философская и социально-нравственная проблематика роднит его с рассказами Л. Толстого, выводит к думам о смысле и сложности мирозданья.

Высокое ощущение лада-единения с миром, собой, природой владело пером Бунина, когда он создавал такие поэтические вещи, как «Лирник Родион», «Пост». В них -представление о должном, духовно-творческом состоянии человека, к которому всегда стремился художник. Радостное любование красотой, неповтори­мостью земного мира и человеческой души, высота нравственных требований и устремлений проникали в самые мрачные бунинские рассказы, спасая от уныния и пессимизма.

Стремление к совершенству определяло и словесную магию бунинского искусства. Обостренность его взора, слуха, обоняния общеизвестны. Звук, свет, цвет, запахи, краски, формы, самый ритм жизни Бунин передавал так, что в восторг приводил самых иску­шенных любителей слова. Но как страдал художник, когда лишь только блестящую изобразительность, меткость слова ценили в его искусстве. Бунин избегал прямого выражения авторских мыслей и чувств, риторической назидательности. Но глубина постижения мира, свет авторского отношения окрашивали все в его книгах - первую фразу, которой Бунин всегда придавал «решающее значе­ние», тон, ритм, мелодию повествования, отбор деталей и подроб­ностей, их сочетание, сцепление и сопоставление. Так рождался бунинский с гиль-сдержанный, но не бесстрастный, а внутренне на­пряженный, звенящий каждым словом.

Бунинское слово прекрасно потому, что оно полновесно, оно выстрадано и выношено умом и сердцем мыслителя, философа, по­эта. Бунин никогда не играл словом, не искал новых сногсшиба­тельных словообразований, чем грешили некоторые символисты, акмеисты, футуристы и их позднейшие эпигоны. Слово у Бунина не гремит, как погремушка, оно - живое, музыкальное. В нем-пере­звон колоколов и колокольцев, что отлиты умелыми мастерами, где только им известный сплав металлов, меди, олова и серебра.

В бунинском слове, как в колокольном звоне,-своя энергия, свой сплав поэзии и прозы, мужества и сердечности, сострадания и гнева, восхищения и негодования, веры и сомнений.

Бунин всегда трепетно, молитвенно относился к слову. В годы словесного блуда, «в дни злобы и страданья» писатель звал беречь «наш дар бессмертный - речь». Он верил:

 

Молчат гробницы, мумии и кости,

- Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте

Звучат лишь Письмена.

Л. Крутикова

 

1 «Переписка А. М. Горького и И. А. Бунина».- «Горьковские чтения 1958-1959». М., Изд-во АН СССР, 1961, с. 52, 53.

2 А. А. Золотарев. Бунин и Горький.- «Наш современник», 1965, № 7, с. 103.

Похожие материалы:
 


Комментарии  

 
#1 Franziska 10.04.2017 14:27
Hello there! I could have sworn I've been to this website before
but after looking at a few of the articles I realized it's new to me.
Regardless, I'm certainly happy I found it and I'll be book-marking it and
checking back frequently!

My homepage - BHW: shabhengam.mihanblog.com/.../...
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить